Рост браконьерства на Сибирском промысловом рынке (2007)

~

Пушной рынок Сибири — сплошная черная дыра. Никто наверняка не знает, сколько соболей здесь обитает, в каком количестве их отстреливают и в чей карман уплывают деньги. В Красноярском крае на охотничью тропу выходят около 22 тысяч человек — профессионалы и любители. Из них 16 тысяч — представители коренных народностей, которые таким промыслом живут, кормят свои семьи. Хотя, в принципе, приобрести лицензию на добычу соболя имеет право кто угодно, ограничений не существует. А под имеющийся документ несложно скупать пушнину. Удачно «поохотиться» можно, и не выходя из городского офиса.

Лицензия на отстрел одного животного стоит 120 рублей, шкурка в среднем — 2200. Так что есть смысл подсуетиться. Тем более, как правило, никто не проверяет, соответствуют ли цифры на бумаге реальной добыче. Приемщикам мягкого золота неинтересно, откуда шкурки взялись, главное, чтобы у них был товарный вид. Навар с одного документа можно увеличивать многократно. Впрочем, при желании легко обойтись и вовсе без лицензии.

- У нас пушной рынок — сплошь теневой, — рассказывает гендиректор муниципального предприятия Эвенкийского района «Традиционное хозяйство Севера» Артур Гаюльский. — Процентов на 70 перекупщики с охотниками рассчитываются черным налом — никаких договорных отношений, квитанций. Хотя на уровне закупок должен быть государственный контроль. В советские времена он был отлажен в совхозах. Если по-хорошему, добытчик обязан отправлять на аукционы именную пушнину. К примеру, в Канаде нет никаких перекупщиков. В каждом районе там существуют государственные заготовительные конторы, именно туда охотники сдают шкурки. Платят им исходя из цен, сложившихся на предыдущем аукционе. Если товар купили дороже — потом доплачивают. А дешевле не бывает, 30 процентов средств заранее закладываются на страховой риск. За Канадой нам, видимо, не угнаться, несмотря на схожие климатические условия, общие традиционные виды промысла — охоту на того же соболя, северного оленя, рыбалку. Зато с Копенгагенского, отечественного Санкт-Петербургского аукционов все чаще в адрес России звучат претензии: слишком много нелицензионной, невесть откуда взявшейся пушнины.

Мало того, перекупщики, пожелавшие остаться неизвестными, процветают. А сам охотник, особенно северный, из коренных, ничем не защищен. Если за сезон он собирается, допустим, добыть 100 оленей или 100 соболей, ему только за лицензии заранее надо заплатить соответственно 30 или 12 тысяч рублей. Плюс оружие, патроны, капканы, продукты питания на полгода, которые добытчик проведет в тайге, прочий необходимый скарб. Спрашивается, откуда на все это деньги взять? Тем более что охота — почти карточная игра. Может быть, повезет, а может — как раз наоборот.

В той же Эвенкии совсем недавно многие вопросы решались просто. «Традиционное хозяйство Севера» — одно из крупных промысловых предприятий, объединившее 14 бывших совхозов, выдавало охотникам льготные кредиты. У автономного округа существовал собственный бюджет, своя программа поддержки северных коренных народностей — дотации поступали из Москвы. Примерно такая же ситуация сложилась и на Таймыре. Теперь, после объединения Красноярского края, картина изменилась.

В нынешнем году в общем краевом бюджете для малых народов выделена небольшая сумма — 7 миллионов рублей. Понятно, этих денег ни на что не хватает. Исконный промысел вообще выпал из экономики региона, а северные охотники превратились в мертвые души, они никем не учитываются. Потому что четкой государственной политики по отношению к этим людям не существует.

В дорыночную эпоху в Эвенкии и на Таймыре работали планово-убыточные совхозы. Они не пахали и не сеяли — на вечной мерзлоте это плохо получается, но занимались оленеводством, охотой и рыбалкой. И считались сельхозпроизводителями. 90 процентов коренного населения тем же самым занимается и сейчас. Однако к сельскому хозяйству они уже не относятся. Из всех структурных подразделений этой системы в России их вывели и никуда не привели. Следовательно, малые народы лишились господдержки в виде льготных кредитов и прочих благ. Хотя почему мясо оленя хуже говядины и чем мех таежного соболя отличается от шкурки его сородича со зверофермы, неясно.

Артур Гаюльский ходит теперь по инстанциям и пытается найти выход из тупика. Ему надо выдать кредиты перед началом охотничьего сезона, обеспечить промысловиков оружием и рыболовецкими снастями. Провернуть все это с нулевым капиталом практически невозможно, а банки могут предложить только кредит на общих основаниях — с высоким процентом. Больше опереться просто не на кого.

Чиновники, сидящие в своих удобных кабинетах, видимо, этого не понимают. Даже лицензии в отдаленные районы отправляют поздно — к началу охотничьего сезона, в октябре. Им невдомек, что охотники уходят в тайгу гораздо раньше — в августе-сентябре. Потому что до своего участка надо еще добраться. Забрасывать промысловиков вертолетом слишком накладно — час полета стоит 35 тысяч рублей.

Значит, ехать надо на лодке, пока не пошла шуга, не встал лед.

Кроме того, на зиму следует завезти продукты.

Да и свое хозяйство, избушку стоит привести в порядок. Обойти лесные владения, расставить по длинным маршрутам капканы. Выходит, государство само толкает охотников к браконьерству. Правда, в итоге оно же с носом и остается.

Никто толком не знает, сколько отборной пушнины уходит в теневой оборот, сколько миллионов рублей пролетает мимо казенного кармана. Мало того, мы не знаем, сколько соболей вообще водится в сибирской тайге. Какой-то учет, конечно, ведется, но весьма приблизительный.

- В нашем регионе подсчет соболей идет «на глазок», — говорил начальник отдела охотнадзора управления Россельхознадзора Александр Магзинский. — К примеру, в северном Туруханском районе он проводится на основании 17 учетных маршрутов вместо положенных 530. Времена, когда людей специально для этого забрасывали глубоко в тайгу, прошли. Вертолет стоит дорого.

Так и живем: ничего не знаем — ни за что не отвечаем.